Разумеется, Библия ничего не говорит об аборте напрямую, так как медицина древности не знала
этой операции. Тем не менее, библейская позиция по этому вопросу может быть выявлена достаточно
ясно. Человеческий зародыш на любой, даже самой ранней стадии развития в
библейских текстах считается человеком, которому свойственны основные человеческие проявления.
Развитие зародыша происходит пред глазами Бога, и все этапы этого развития – часть Божьего
замысла о человеке. Прежде возникновения человеческого зародыша все дни жизни человека «записаны
в книге», т.е. замысел Бога о человеке предшествует его зачатию. Об этом с очевидностью
свидетельствуют слова...
![]()

Фест признает, что дело Павла, обвиняемого иудеями в нарушении закона, выходит за сферу его компетенции, и предлагает передать это дело на рассмотрение синедриона, обещая Павлу присутствовать при судебном разбирательстве. Но Павел, пользуясь своим правом римского гражданина, требует перенесения судебного следствия в Рим.
Отказ Павла дышит достоинством и сознанием полной своей невинности. «Я стою пред судом кесаревым», отвечал он, и отвечал справедливо, потому что суд римского наместника почитался судом самого императора.
Где мне и следует быть судиму — намек на то, что если Фест не нашел сам вины в Павле и, так сказать, не имеет права и мужества осудить невинного, то тем более он не имеет права выдать этого невинного на заведомое осуждение суда низшего: тут беспристрастным и справедливым мог быть только суд самого кесаря..
Иудеев я ничем не обидел — новое основание для отказа судиться судом иудейским, домогательства которого являются бесцеремонным беззаконием и ничего, кроме беззакония, не обещают.
Как и ты хорошо знаешь, ὡς καὶ σὺ κάλλιον ἐπιγινώσκεις, яко же и ты добре веси, «как и ты лучше знаешь», т. е. лучше знаешь или должен знать как то, что я не обидел иудеев, так и то, что не обидевшего их не следует выдавать им, а препроводить на высший суд кесаря. Этим показывается тонко и деликатно неуместность самого вопроса — хочешь ли? Ты лучше (чем прикидываешься) знаешь, чего я должен хотеть и по законам римским, и по чувству невиновности пред иудеями: спрашивать об этом нечего, дело ясно само собою. За апостола в данном случае нечего бояться: он вполне готов и умереть, если того заслужил; а если нет в нем никакой вины, то «никто не может выдать (χαρίσασθαι — подарить) меня им». Такое решительное заявление, ограничивающее свободу самого прокуратора, Павел делает, очевидно, потому, что Фест, при обнаружившейся угодливости иудеям, внушал сильные сомнения в своем беспристрастии, заставляя думать, что интриги смертельных врагов апостола восторжествуют и над этим прокуратором.
Требую суда кесарева!.. — заключает апостол, избавляя Феста от страха возбудить неудовольствие иудеев своим освобождением и находя настоящий момент наиболее благоприятным к исполнению воли Господа, предназначившей ему свидетельствовать о Нем и в Риме (23:11).